Начало Семья и дети НА ДУБУ СИДИТ ВОРОНА
НА ДУБУ СИДИТ ВОРОНА PDF Печать E-mail

Бульвар, как он называл перемычку среди пустыря между домами, оказался ненадолго пустым. Он ехал и ехал, чтобы хоть как-то отвлечься от того разговора у магазина,
но вспоминал его снова и снова…

… Женщина внезапно подошла откуда-то сбоку:

— Ой, как здорово это у вас получается! В первый раз вижу такое.

— Серьезно? — удивился он, — а я думал, что давно тут примелькался. Вы, видать, нездешняя?

Вон, из зеленого дома, — она обернулась. — Я редко выхожу. Нет, как это вы так быстро… Здорово, здорово! Вот же придумают такое! А как же вы, когда надо куда-то пойти?

— Никак. Вот, только на коляске.

— Но ведь вы где-то живете?

— Конечно. Совсем рядом, вот дом напротив.

— Ну, и как же вы… Вас кто-то встречает и помогает встать?

Его иногда останавливали мужчины. Но те лишь коротко спрашивали, какой пробег, время зарядки и сколько ходит резина. Удивлялись цене...

— Да, нет! Чаще сам обхожусь: заезжаю, вызываю лифт, поднимаюсь. Если дома кто-то есть, звоню, а если, слава богу, нет — сам открываю дверь, вхожу, или, если хотите, въезжаю… Вот сейчас сам вышел, то есть выехал, никто не проводил, никто ручкой не помахал.

— А как же вы спите?

Вопрос его озадачил, но он не стал разбираться в тонкостях.

— Сплю я, действительно, неважно, лучше сказать, плохо.

— А сколько вам лет?

— О, господи! Под пятьдесят.

Ей самой-то было… Трудно сказать… То ли ровесница, то ли все семьдесят. Ничего необычного — ни привлекательного, ни отталкивающего. Не за что зацепиться взглядом. Серое лицо, серое скользкое пальто, тусклый берет, глухой голос. Он даже стал опасаться, не со слухом ли что у него. Да еще эта промозглость — то ли накрапывает, то ли туман. Мерзко. Мерзко. Мерзко.

Все же его стал занимать этот все более странный ее «допрос с пристрастием». Удивительное дело, он стал остывать после пустяшной стычки с дочерью: опять пересолила курицу, а с его почками могла бы быть внимательнее. Замариновала приправой, не прочитав, а в ней уже соли чертова прорва, из солонки, поди, еще бухнула...

Нагрубил. Дальше-больше, слово за слово… Напялил куртку, выскочил на улицу, под красный светофор опасно пересек улицу
к магазину напротив. И вот эта странная — никакая — жен-
щина…

— А вас такие подробности почему интересуют? У вас что: кто-то в семье…?

— Просто муж у меня умер. Год, кажется, назад или два года. Сын вот…

Она опять отвлеклась:

— А как эта штука называется? Вы ее сами сделали?

— Бог с вами! Это немцы сделали. Электрическая. А что с сыном-то? Не ходит?

— С ним беда. Привел жену.
А она меня в упор не видит. Все выбрасывает: вещи мои дорогие, одежду старую, наши любимые книги раздает… Вышла как-то — лежит на помойке мужнино пальто, уже помятое, все в грязи.

Она наклонилась к нему и на ухо:

— Сукой меня называет. Даже при сыне. Один раз толкнула, да так сильно, со злобой, я чуть не упала, только ударилась… Я ведь ей ничего не говорю. Делай, что хочешь, только меня не трогай.

— А сын что?

— А что сын — молчит! Он работает, я с ней остаюсь. Вот хожу сюда, где хоть люди.

— А детей у них нет, что ли?

— Вот такой, — она показала ладонью от полу, — к нему меня не подпускает.

Она помолчала и решила доверить главное:

— Понимаете, у меня этот… сильный склероз. Мне бы так, как вы, уехать куда-нибудь — хоть на край света. Я как-то подумала: мальчик вырастет, приведет жену, та ее тоже будет сукой называть.

— Понимаю. Вот вы ей так и скажите! А впрочем… А вы давно на пенсии?

— Кажется, два года. Или больше?

— Пенсию-то на дом приносят или на книжку?

— Этим всем сын занимается. Верите — нет, я раньше работала инженером-строителем. По ремонту. Составляла сметы. Знаете, что такое процентовка? Напишу восемьдесят процентов, а они: почему так мало? — Она старалась убедить в реальности своей прошлой жизни. — А деньги мне не нужны, в магазины не захожу, разве когда погреться: ездить некуда.

— А квартира? Сколько у вас комнат? Есть где побыть одной?

Этот вопрос вызвал паузу.

— …Три, по-моему. Я вон в зеленом доме живу. Лифт есть, но там эти кнопки, я путаюсь — лучше по лестнице… А как же вы сами-то по лестнице? Нельзя же совсем без ног.

Она ласково поправила ему клок волос, выбившийся из-под его шапки, — так, будто они были давно и близко знакомы.

— Знаете, мы так спокойно поговорили! Я вам очень, просто очень признательна! Я ни с кем так долго не говорила.

— Я слышал, — сказал он: здесь неподалеку клуб, не клуб, что-то в этом роде. Там люди пожилые собираются. Чайку попить, поговорить о том —
о сем. Иногда, я слышал, даже обедом кормят, экскурсии бывают. Вам бы туда! Знаете, где Луговая? Прямо, до светофора и налево. Тут недалеко, минут пятнадцать. Можно на автобусе, вот только я в их номерах, к сожалению, не разбираюсь.

— Бесплатно?

— Что бесплатно?

— Кормят обедом бесплатно?

— Абсолютно!

Она извлекла откуда-то тряпицу — в ней несвежие бумажки. На одной он разглядел слова и цифры, написанные крупно и жирно. Видимо, какие-то памятки: то ли для нее, то ли, случись что, для людей. Нашла свободное место и начала медленно записывать адрес — он подсмотрел — безошибочно, но печатными буквами.

— Наверное, документы нужны? — спросила.

— Как обычно: паспорт, пенсионную книжку…

Она снова задумалась. Он догадался: дадут ли ей на руки да еще спросят, куда и зачем.

— Пойду лучше сразу, — решила она. — Прямо?

— Прямо и налево! Там обязательно спросите. Луговая.

Смеркалось. Заканчивался еще один тусклый день начала декабря. В синей высотке сквозь застекленные лоджии стали пробиваться огни. На голом тополе картинно сидела ворона. Четыре других копошились внизу под деревом. Снег еще не думал ложиться. Деловито, но впустую, как будто отрабатывали некую повинность, вороны отбрасывали клювом лежалую мерзлую листву.

— Эй, бригадир! — позвал он верхнюю ворону: но негромко, боясь спугнуть.

Ворона напряглась и присела, но раздумала, сообразив, что от человека в коляске угроза невелика.

На дубу сидит ворона

Кормит вороненочка.

У какой-нибудь разини

Отобью миленочка...

С какой радости он вспомнил эту озорную частушку? Но ведь вспомнил — улыбнулся про себя и совсем оттаял. Дождался, когда на бульваре появились первые безмолвные люди. Тонкую фигурку в ослепительно желтом комбинезоне — ярче оконных огней — то и дело обгонял на самокате мальчик, похоже, младший брат.

— Эй, Фонарик! — решился он окликнуть девушку, когда она поравнялась с ним. Но на него обернулся только мальчишка.

Может, уши заткнула, музыку слушает, подумал он.

Прошаркала по сырому асфальту низенькая старушка в толстых очках с палками в обеих руках. Развернулась и, не теряя темпа, пошла в обратную сторону.

— Привет скандинавам! — изобразив бодрость, приветствовал он «лыжницу». Но его опять не расслышали.

Несколько подружек-школьниц не торопясь шли домой, пощипывая поочередно попкорн из общей пачки.

— Какой урок, девочки? Что так поздно? — спросил он.

Они вежливо остановились.

— Седьмой!

— С ума сойти! А больше бы­вает?

— Нет, только семь!

— Ленка, ты че — а в четыреста сороковой гимназии?!

— Ну, это у других! В продвинутых школах бывает и по восемь и даже по девять! Это, где с угубленным, например, английским, — объяснила самая мелкая из них, Ленка.

— Какой ужас! А вы из обычной?

— А мы из самой что ни на есть обычной! — и они весело рассмеялись всем квартетом.

— Все равно, тяжело, наверное?

— А то!

Девчонки отошли на несколько шагов и стали шушукаться.

«Наверное, решают, не угостить ли меня чипсами». Ему вдруг остро захотелось, чтобы они вернулись.

«Какое счастье!», — подумал он и добавил, тоже про себя: «Не уходили бы подольше!».

Лев ИНДОЛЕВ