Начало Статьи 11-12_2019 ЛИЛОВЫЕ ИРИСЫ
ЛИЛОВЫЕ ИРИСЫ | Печать |

Анна Демидова — экономист-математик по образованию: с отличием закончила факультет экономической кибернетики в Российской экономической академии имени Плеханова, несколько лет работала инженером-программистом.

Затем судьба привела ее в журналистику: Демидова начала публиковаться в различных центральных СМИ — газетах и журналах. Социальная тематика публикаций сложилась сразу, статьи, как правило, были посвящены успехам и проблемам людей с инвалидностью.

Большой объем информации и опыт были получены Анной Демидовой во время работы редактором в некоммерческой благотворительной организации. Чтобы соответствовать профессии, Анна поступила на Высшие литературные курсы при Литературном институте имени Горького, на семинар детской литературы. Именно тогда она начала писать художественную прозу – рассказы, адресованные подростково-юношеской и взрослой аудитории. Эти истории продиктованы жизнью, их герои — реальные люди, которых автор встретила на своем пути, а также члены ее семьи.

Публикуем одну историю из сборника рассказов «Бабочка в высокой траве».

Я беру новый лист бумаги, но чувствую, как где-то в середине живота начинает закручиваться спираль, потому что…

— Сегодня мы будем рисовать портрет мамы, — говорит Ольга Михайловна и моментально превращается из любимого преподавателя в монстра.

— Вы можете изобразить свой портрет, — продолжает учитель рисования, — и потом подарить его маме.

Спираль закручивается все сильнее. Банка с водой опрокидывается, и пока еще чистая жидкость заливает бумагу.

— Что с тобой, Ксения? Ты плохо себя чувствуешь? – Ольга Михайловна с беспокойством оборачивается ко мне. – Тебе помочь?.. Саша, Лена! Помогите Ксении вытереть воду!

— Нет, не надо! Я сама!

Я судорожно ищу босыми ногами тапочки, срываюсь с места и бегу за тряпкой. Вынужденное движение ослабляет спираль, давая возможность дышать. Шушуканье за спиной меня не трогает – пусть!

Я возвращаюсь на место, вытираю, сажусь.

Чистая бумага – это я. Каждый свой день я рисую заново. Рисую с тех пор, как в двухлетнем возрасте бабушка вложила мне в пальцы карандаш. На моих рисунках нет людей. Потому что у любого человека есть мама, а у меня…

Спираль снова сжимается. Я поднимаю руку.

— Ольга Михайловна, разрешите мне нарисовать цветы!

— Нет, Ксения, есть программа, которую мы должны выполнять…

— Не буду рисовать портрет! Я не люблю портреты. А художник должен рисовать с любовью. Вы сами это говорили!

— Придется мне поговорить с бабушкой. Она, наверное, как всегда, ждет тебя, – Ольга Михайловна направляется к двери.

— Не надо! – мой голос дрожит. – Я нарисую портрет. В другой раз, – тихо говорю я, хотя точно знаю, что другого раза не будет. – Я хочу подарить цветы.

— Ну, хорошо, хорошо, — учительница неохотно соглашается и продолжает урок. – Итак, портрет…

Испорченная бумага – это тоже я. Но и на испорченной можно рисовать. Для этого существуют краски. Я развожу темно-синюю и делаю широкий мазок. Сегодня у меня будут ирисы.

В лиловых ирисах есть все цвета ночи. Бабушка взяла меня из детского дома, потому что не могла спать. Это было четырнадцать лет назад. Через полгода мои родители разошлись.

Я набираю на кисть темно-красную, почти черную краску и начинаю рисовать гвоздики. Две. Эти цветы всегда одиноки, как и мои родители. У них не было меня, и они расстались. Мои черные гвоздики ложатся на стол. Им нет места в букете. Как и мне нет места в жизни моей матери.

Я вспоминаю вчерашний вечер. Скорая только что забрала деда в больницу. Он крепился несколько дней, но вчера ему стало очень плохо. Бабушка долго молилась перед иконой Скорбящих радостей, потом подошла к телефону и по памяти набрала номер.

— Здравствуй, Инна. — По напряженному голосу я поняла, что она разговаривает с моей матерью.— У нас дед в больнице, совсем сдал. Мне надо быть с ним. Ты не могла бы пару дней пожить у нас и помочь Ксюше. Мне больше некого просить…

Бабушка выслушала ответ, осторожно, как стеклянную, положила трубку и медленно опустилась на стоявший рядом пуфик. Из ее глаз текли слезы.

— Что, что она сказала!? – я подскочила к бабушке и встала перед ней на колени.

— Сказала, что у нее свои планы.

Я уткнулась носом в ее горячие руки. Говорить было нечего. Знакомая стальная пружина скручивает живот. Я поднимаю голову и смотрю в покрасневшие бабушкины глаза.

— Поезжай к деду. Я справлюсь.

— Как?! Что ты говоришь, Ксюша?

— Я справлюсь! Позвоню Лене. Из класса. Попрошу мне помочь. Она согласится.

Я говорила, останавливаясь на каждом слове. Как будто сама себе не верила. Потом добавила:

— Когда-то же надо начинать…

Вот так сегодня утром впервые в своей жизни я осталась одна – без бабушки. Впервые чужие руки делали то, что всегда делала она. Когда ко мне прикасались неродные холодные пальцы, я скрежетала зубами и растягивала в улыбке сжатые губы. Мне казалось, что я не выдержу, но вспоминала про деда и твердила себе, что это ему плохо – не мне. Что бабушка нужна там…

И сейчас она не ждала меня на стульчике в конце школьного коридора.

Я оборачиваю мои лиловые ирисы бледно-розовым шарфом. Он легкий, почти прозрачный и нежный, как бабушкины руки. Его конец спускается вниз и слегка касается черных гвоздик…

Мои родители еще придут ко мне. Им нужна дочь – отличница, спортсменка и успешная художница. Они еще этого не знают, но они придут.

Они придут, и, наверное, я их прощу. Потому что так надо. Потому что я не могу всю жизнь сжиматься и съеживаться при простом слове из четырех букв. Потому что у человека должны быть…

Я их прощу. Я их уже простила!

Но мы никогда не возьмемся за руки, как это рисуют дети – все, кроме меня.

Потому что, когда я родилась, у меня не было рук.